ПРИНЦ РОГОНОСЦЕВ

Осенью 1833 года супруга начальника Пушкина, графа Нессельроде, Мария Дмитриевна, увозит Натали Пушкину в Аничков дворец на интимный вечер к государю. Узнав об этом, Пушкин бросается к графине и устраивает ей скандал. По его мнению, жена не должна бывать там, где не бывает муж. Графиня Мария Дмитриевна, очень влиятельная в Петербурге дама, сообщает об этом скандале мужу, графу Нессельроде, министру иностранных дел, тот – царю. «Что ж, - улыбается Николай I, - этот вопрос легко решить».
Под Новый 1834 год, как мы уже знаем, высочайшим указом Пушкин пожалован камер-юнкером. Узнает он об этом на балу, и приходит в бешенство, кричит, что для него унизительно быть среди восемнадцатилетних мальчишек, его уводят в кабинет хозяина, вокруг него собираются друзья: Жуковский, Константин Данзас, приехавший в отпуск по ранению; брат Лев. Кажется, это было на балу у А.Ф. Орлова. В буквальном смысле слова, чтобы Пушкин не задохнулся от бешенства, его поливают водой. Он хочет идти во дворец и наговорить грубостей самому царю, но Жуковскому удается предотвратить скандал.*(17).
Такова первая реакция. После легкое пренебрежение:
«1 января 1834 г. Меня спрашивали, доволен ли я своим камер-юнкерством. Доволен, потому что государь имел намерение отличить меня, а не сделать смешным, - а по мне хоть в камер-пажи, только бы не заставили меня учиться французским вокабулам и арифметике. 7 января. Великий князь намедни поздравил меня в театре: - Покорнейше благодарю, ваше высочество; до сих пор все надо мною смеялись, вы первый меня поздравили».*(18).
Через месяц эта шутка уже гуляла по Москве, ее пересказывает в своем письме П.В. Киреевский. Великий князь в этом письме обозначен как НЕКТО.*(19). Упоминать кого-либо из императорской фамилии даже в частной переписке было невозможно, даже для посвящения стихов члену императорской фамилии требовалось высочайшее согласие.
Потом сам Пушкин находит нужный тон, чтобы «принять» свое нежданное камер-юнкерство.
«17 января. Бал у графа Бобринского один из самых блистательных. – Государь мне о моем камер-юнкерстве не говорил, а я не благодарил его».*(20).
«Мне не камер-юнкерство дорого, - говорил он впоследствии Нащокину, - дорого то, что на всех балах один царь да я ходим в сапогах, тогда как старики вельможи в лентах и в мундирах». Пушкину действительно позволялось являться на балы в простом фраке, что, конечно, оскорбляло придворную знать».*(21).
Мундир у Пушкина безусловно был. Перед Нащокиным он бахвалился, потому что единственно кого считал себе равным, так это государя. «Один царь да я!» Молчит один, молчит и другой, и оба понимают, о чем молчат. Царь да я. Отдает хлестаковщиной.
В действительно всё выглядит несколько иначе. На одном из праздников его видит граф Соллогуб: Пушкин едет, понурившись, в придворной линейке, среди молодых камер-юнкеров (на линейке сидели спина к спине на двух длинных скамьях, их еще называли «диваны на колесах»). На нем потертая альмавива (модный в то время испанский плащ) поверх камер-юнкерского мундира с золотыми галунами, из-под плаща торчат коленки в панталонах; скорбное и суровое лицо под треугольной шляпой. Публика с любопытством разглядывает его среди начинающих царедворцев, как обезьяну в цирке.
Из письма С.Н. Карамзиной от 20 января 1834 года:
«Пушкин крепко боялся дурных шуток над его неожиданным камер-юнкерством, но теперь успокоился, ездит по балам и наслаждается торжественною красотою жены…».*(22).
Тем временем, Наталья Николаевна, переплясав на балах, выкидывает. А в свете распространяются тут же слухи, что она выкинула после побоев мужа. Еще свеж пример Безобразова. Значит, по мнению света, у него есть повод для ревности. Кто же объект этой ревности? Догадаться не трудно, Дантес еще не появился в обществе, не занял в нем места. Мальчики, вроде Огарева, не в счет. Слухи провоцируют мужа, но он на провокацию не поддается. Он верит жене, но на всякий случай отправляет ее с двумя детьми в Полотняный завод. Это фактически ссылка, подальше от Аничкова дворца.
Вскоре Пушкин узнает, что по рукам в обществе ходит какое-то его письмо к жене. Жуковский предупреждает его, что царь недоволен его высказываниями о царях. Пушкин возмущен: «Какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства! Полиция распечатывает письма мужа к жене, и приносит их читать царю (человеку благовоспитанному и честному) и царь не стыдится в том признаться».*(23). Какой же он благовоспитанный, если не стыдится? Пушкин решает подать прошение об отставке, с тем, чтобы уехать с семьей в имение. Однако он просит, чтобы ему разрешили работать в архивах, как прежде. Царь возмущен неблагодарностью Пушкина. Жуковский узнает об этом от самого царя, а не от Пушкина. Он растерянно спрашивает монарха, а нельзя все это как-нибудь поправить. «Почему же нельзя, - отвечает тот. – Пускай возьмет обратно свое письмо. Я никого не держу и держать не буду. Но если он все-таки возьмет отставку, то между ним и мною всё кончено».
Жуковский впервые говорит с Пушкиным довольно грубо, называя его глупцом, которому место в желтом доме, которого надо высечь, чтобы привести кровь в движение и выгнать желчь.
«Найди, как выразить что-нибудь такое, что непременно должно быть у тебя в сердце к нашему государю!», - искренне советует он.
Пушкин униженно берет отставку обратно, предпочитая, по его словам, выглядеть лучше легкомысленным, чем неблагодарным.
«Я его прощаю, но позовите его, - говорит царь Бенкендорфу, когда тот делает очередной доклад, - чтобы еще раз объяснить ему всю бессмысленность его поведения и чем это может для него кончиться. То, что может быть простительно двадцатилетнему безумцу, не может применяться к человеку тридцати пяти лет, мужу и отцу семейства»*.(24).
3 августа 1834 года Пушкин пишет жене в Полотняный Завод:
«На днях встретил я мадам Жорж. Она остановилась со мной на улице и спрашивала о твоем здоровье, я сказал, что еду к тебе, чтобы сделать тебе ребенка. Она стала приседать, повторяя: «Ах, мосье, вы доставите мне большое удовольствие!»* (25).
Постоянная беременность жены (или брюхатость, как любил говорить сам Пушкин) была средством отдалить ее от балов и, таким образом, от соблазнов. Он заехал на две недели, сделал ребенка и проскочил в Болдино, где ему всегда хорошо писалось.
20 сентября 1834 г. в 10 часов 53 минуты в Болдине Пушкин заканчивает свою последнюю сказку, «Сказку о золотом петушке». Нам совершенно не важно, какая из новелл, «Легенда об арабском звездочете» Вашингтона Ирвинга или «История о золотом петухе» забытого немецкого литератора Ф.М. Клингера, жившего в России, легла в ее основу. Пушкинисты предпочитают первую версию, поскольку она принадлежит Анне Ахматовой. Я – вторую, которую выдвинул академик М.П. Алексеев, полиглот, феноменальный знаток мировой культуры, не исключая, что и новелла Ирвинга наслоилась на сказку Клингера. Фридриха Максимилиана Клингера, или, Федора Ивановича, как его стали звать в России, бывшего библиотекаря Павла I, знали лично многие старшие друзья Пушкина. Письмо Клингера Гёте передал в 1824 году посетивший великого немецкого поэта В.К. Кюхельбекер, и есть основания полагать, что Пушкин чуть ли не с лицейских времен был знаком с «Историей о золотом петухе», тем более что прямых аналогий пушкинскому золотому петушку не нашли ни русском фольклоре, ни в каком-либо другом. Нам же главное знать, что в той сказке речь идет о принце всех рогоносцев, который скрывался под личиной петуха. «Петух был самой красивой в мире птицей, - говорится у Клингера, - перья его были золотые, гребешок красный, лапки маленькие, пепельно-серебряные. Он не принимал никакой пищи, погруженный в свои грустные философские мысли и любовные мечтания, но все же он пел в привычное время как обычный петух. Лишь один недостаток уродовал миловидную птичку, к огорчению всех, кто ее видел. Противное перо мышиного цвета спускалось с гребешка на самый клюв, подобно бараньему рогу; оно было огромного размера; с трудом можно было разглядеть петуха. Оно покрывало всю птицу и сжимало всю его голову. Было заметно, что в его глазах отражалась вся скорбь мрачной меланхолии».*(26).
Не знаю, как вам, а мне этот образ петуха сильно кого-то напоминает, особенно в последние его годы жизни. Золотые перья, как золотой шутовской кафтан – мундир камер-юнкера. «Что ты один здесь философствуешь?» – спросил Пушкина великий князь Михаил Павлович, встретив как-то поэта на прогулке.*(27). Как только Пушкин оказывался вдали от жены, так вся скорбь мрачной меланхолии наваливалась на него и в 1834 г. изрядной порцией черного юмора своего «Золотого петушка» он пытался излечиться. В его сказке гибнут все: и царские сыновья, сразив друг друга, и колдун, убитый царем, и сам царь, укокошенный петушком, а виной тому чары шамаханской царицы. Пушкин смеется, ему пока легко смеяться, потому что Натали в Полотняном Заводе. Кстати, цензор А.В. Никитенко запретил печатать следующие стихи сказки: «Царствуй, лежа на боку» и «Сказка ложь, да в ней намек! Добрым молодцам урок». Пушкин отметил это в своем дневнике, эти слова были последней его записью: «Никитенко глупее Бирукова». Да, видно, Никитенко был не так уж глуп. Все-таки царя убили, какой можно извлечь из этого урок?*(28).
По опубликованным письмам Дантеса к своему покровителю и будущему приемному отцу барону Геккерну, мы теперь знаем, что с января 1836 года начинаются навязчивые ухаживания Дантеса за Натали. Я не буду подробно цитировать эти письма, за последнее время они много раз публиковались.* (29). Н.Я. Петраков правильно замечает, что совсем не кавалергард волнует в это время Пушкина.
Пушкин написал невесте и жене 78 писем, больше только князю Вяземскому за всю жизнь. Всегда он обращался к жене: «Женка, душа моя, мой ангел!». И лишь один раз, по приезде в Москву 4 мая 1836 года, он обращается к ней: «царица моя». Шамаханская царица сидит в голове, вокруг нее все вертится.
Уже 6 мая в следующем письме он пишет в Петербург:
«И про тебя, душа моя, идут кой-какие толки, которые не вполне доходят до меня, потому что мужья всегда последние в городе узнают про жен своих, однако ж видно, что ты кого-то довела до такого отчаяния своим кокетством и жестокостию, что он завел себе в утешение гарем из театральных воспитанниц».*(30).
Письмо шутливое, но у шуток его горький привкус. Кто-то – это государь, который в это время в Москве и навещает за кулисами актрис. Пушкин же пошучивает, потому что Натали сидит дома, не выезжает по причине скорых родов.
Зимою Пушкин наблюдал за развивавшимся романом Натали с Дантесом, не вмешиваясь. Красавец-кавалергард был ему не страшен. Он знал, что Натали устоит. Если бы он хотел вызвать Дантеса и посчитал себя оскорбленным его ухаживаниями, достаточно было всего лишь намека, неосторожного слова кавалергарда, чтобы вызвать его к барьеру. Но мрачное настроение Пушкина, его бешенство, неожиданно прорывавшаяся злоба, как мы понимаем, имели другие корни. Огромные долги, привязанность ко двору, зависимость от царя и навязчивые ухаживания монарха за его женой нарушали его душевный покой. Пока на балах Натали танцевала с царем, он давился мороженым в соседней зале. Не будучи спокойным, он не мог писать, а значит, зарабатывать. Смятенная душа его искала выход. Отставка, отпуск? Не в отставку, не в длительный отпуск его не пустили. Дайте денег взаймы. Много денег взаймы не дали. Выходом могла быть только дуэль, разом разрешавшая все проблемы: как минимум он будет отставлен от двора, если что, отсидит недолго в крепости и сможет уехать в имение, о чем мечтал в последние годы. Ему был нужен факт дуэли. Он не собирался никого ранить и тем более убивать. Скандал и отставка – вот что ему было нужно. К тому же скандал мог поправить и пошатнувшиеся литературные дела, как потом поправила их смерть поэта (за несколько дней его сочинений было продано на сорок тысяч). А уж что такое скандал, Пушкин понимал лучше других! Еще в юности он говорил своему батюшке: «Без шума еще никто не выходил из толпы».
Пушкин ищет скандала, сейчас бы сказали: «сам нарывается». С начала 1836 года Пушкин оказывается сразу в трех дуэльных историях, в двух из которых он был инициатором, а третью чуть не вызвал своим оскорбительным поведением Дуэли возникают, что называется, на пустом месте, хотя вокруг его жены увивается молодой кавалергард.
Первая дуэль, с князем Н.Г. Репниным, чуть не случилась по поводу слухов о якобы нелицеприятном отзыве князя о Пушкине. В черновиках своего письма князю Пушкин использовал довольно резкие выражение, но во французском письме сгладил их, что дало повод князю ответить Пушкину в вежливой форме, сохраняя достоинство. Пушкин удовлетворился его ответом и принес князю благодарность за письмо, коим его удостоили. Но почти тут же жертвой его нервозности стал С.С. Хлюстин, молодой человек, отставной поручик Уланского полка, богатый сосед Гончаровых по имению, на которого имели виды сестры Наталии Николаевны. В разговоре с ним Пушкин позволил себе сказать, имея в виду Хлюстина, что некоторые люди повторяют нелепости «свиней и мерзавцев каков Сенковский».- «Тон и запальчивость вашего голоса не оставляли никакого сомнения относительно смысла ваших слов, - впоследствии писал ему Хлюстин, - даже если бы логика и допускала неопределенность их значения».*(31). Под конец разговора на повышенных тонах, Пушкин даже стал позволять себе выражения, которые не предвещали ничего хорошего: «это уж слишком», «это не может так кончиться» и пр. При свидетелях никогда не говорили о дуэли прямо, именно эти устойчивые иносказательные выражения и приводили к дуэли, тем более поза, интонация, повышенный голос, что совершенно правильно оценил Хлюстин. Хлюстин письменно потребовал объяснений от поэта. На этот раз от дуэли Пушкина спас его друг Сергей Александрович Соболевский, который взял на себя обязанности секунданта, как он уже делал это в 1826-1827 годах, предотвращая дуэли с графом Ф.И. Толстым-Американцем (небезынтересно, что Хлюстин был родным племянником графа) и В.Д. Соломирским в Москве. Кстати все друзья сходились единодушно в том, что если бы Соболевский не уехал летом 1836 года за границу, он сумел бы предотвратить и дуэль с Дантесом. Я в это не верю.
Третья дуэль касалась уже не литературных споров, а чести Наталии Николаевны. Что называется, это было уже близко к теме. В основе слуха лежало недоразумение, неправильно переданные слова, но Пушкин искал упорно Соллогуба, уехавшего в Тверь, в самой Твери с ним разъехался на один день и молодой граф примчался в Москву, чтобы ни дай бог не подумали, будто он уклоняется от дуэли.
Когда Соллогуб все-таки встретился с Пушкиным, приехав рано утром к Нащокину, где тот останавливался, Пушкин в приватной беседе вполне спокойно ему объяснял, что обиженным, впрочем, он себя не считает, его волнует светское значение графа, если он оставит без удовлетворения дело, получившее уже в небольшом кругу некоторую огласку. Дело быстро уладилось с помощью Нащокина, и Пушкин повеселел.
«Думаете, мне весело стреляться? Да что делать? Я имею несчастие быть общественным человеком, а вы знаете, что это хуже, чем быть публичной женщиной», - сказал Пушкин графу Соллогубу.*(32).
Удивительно, что, завершая определенную дуэльную ситуацию, Пушкин начинал испытывать доверие к человеку, с которым он собирался стреляться. Хлюстина он попросил передать его картель в Тверь графу Соллогубу. А граф Соллогуб с московского примирения стал его доверенным лицом.

*(17). В военно-судном деле о дуэли, начатом 3 февраля 1837 г., во всех документах Пушкина упорно зовут камергером, следствие ведут офицеры Лейб-гвардии Конного полка, которые, вероятно, по возрасту Пушкина и его известности не могут даже предположить, что он имеет звание ниже. Лишь 16-го марта перед завершением дела, они запрашивают придворную контору, какое он все-таки имел звание, камергера или камер-юнкера, что контора в тот же день и разъясняет. Это лишний раз доказывает, что звание сие было для него унизительно, что теперь некоторые пытаются оспорить, находя документы, сколько камер-юнкеров были старше Пушкина. Они только забывают, что эти камер-юнкеры были не Пушкины. // Дуэль Пушкина с Дантесом-Геккереном. Подлинное военно-судное дело 1837 г. Репринт издания 1900 г. М., 1994. С.115-116.
Другие исследователи оправдывают Николая тем, что он соблюдал букву закона и не мог пожаловать Пушкина званием камергера, что более соответствовало бы его значению. Однако, в других случаях, Николай спокойно шел на это: так Мих. Ю. Виельгорский при коронации Николая в Москве в 1826 г. был сразу пожалован камергером и егермейстером, шагнув через ступень табели о рангах, сразу попал в третий класс. Высшим для придворных был второй класс, первого не было. // Е.Э. Лямина, н.В. Самовер. Бедный Жозеф. Жизнь и смерть Иосифа Виельгорского. М., 1999. С. 46. Этот пример был далеко не единичный.

*(18). Дневник А.С. Пушкина. С. 5.

*(19). Летопись жизни и творчества А. Пушкина. В четырех томах. Т. 4. С.151.

*(20). Дневник А.С. Пушкина. С. 6.

*(21). ПВС-1998. 2. С. 231.

*(22). Цит. по кн.: А.С. Пушкин. Письма последних лет. 1834-1837. Л., 1969. С. 232.

*(23). Дневник А.С. Пушкина. С. 17.

*(24). Пушкин и его современники. Л., 1927. XXIX-XXX. С. 33.

*(25). А.С. Пушкин. Письма к жене. С. 70.

*(26). Цит. по кн.: М.П. Алексеев. Пушкин и мировая культура. Л., 1987. С. 526.

*(27). Дневник Пушкина. С. 23.

*(28). Даже через три четверти века, в 1909 году, театральная цензура запретила последнюю фразу к исполнению на сцене в опере Н.А. Римского-Корсакова «Золотой петушок».

*(29). Наиболее полное издание этих писем в кн.: С. Витале, В. Старк. Черная речка. До и после. К истории дуэли Пушкина. СПб, 2000. (Далее – «Черная речка».) Широко цитируется переписка в кн.: В. Старк. Жизнь с поэтом. Наталья Николаевна Пушкина. В 2 томах. СПб., 2006. Использована она и в книге: С. Витале. Пуговица Пушкина. Калининград, 2001. (Далее: «Пуговица Пушкина».)

*(30). А.С. Пушкин. Письма к жене. С. 78.

*(31). А.С. Пушкин. ПСС., XVI. С. 379. (Далее: ПСС.)

*(32). ПВС-1998. С. 563.


© А.Л. Александров, 2006.