ЧЕЛОВЕЧЕК-МАШИНКА

С современной точки зрения писать подметные, как тогда говорили, письма нехорошо и этим занимаются нехорошие люди! А кто вам сказал, что поэты люди хорошие и нравственные? Перед глазами Пушкина был пример. В 1835 году мальчишка-гусар Лермонтов написал анонимное письмо с клеветой на самого себя, что верно подметил Петраков. Позже, объясняя свой поступок, он сказал: «Теперь я не пишу романы, я их делаю». Не буду останавливаться на этой нашумевшей истории мести Лермонтова светской кокетке, но к замечаниям Петракова, считавшего, что Пушкину история была известна, могу добавить только то, что Пушкин, всегда интересовавшийся гусарскими шалостями с лицейских времен, уж наверняка был в курсе, поскольку его шурин, Иван Гончаров, был сослуживцем Лермонтова и жил в Царском Селе на одной квартире с его близким другом, графом Васильевым.

В девятнадцатом веке игра в анонимов пользовалась большим успехом в светском обществе, достаточно вспомнить, что известная художница Мария Башкирцева написала десятки анонимок, часто с целью мести, и даже вела анонимно любовную переписку с Мопассаном. А ставшие популярными маскарады, в которых маски окружали государя и интриговали его, затаскивая в кабинеты, где он оставался подолгу и возвращался во дворец после царской семьи, уезжавшей раньше его.*(49).
Сам Пушкин попался на мистификацию Мериме, когда перевел «Песни западных славян», а последним его произведением стал написанный в начале января 1837 года pastishe (подделка, пародия) на Вольтера и потомка брата Жанны д´Арк, который якобы вызвал Вольтера на дуэль, за оскорбление «орлеанской девственницы». Последнее также отметил Петраков в своей книге.
Но если принять версию академика Петракова, то встает главный вопрос, кто написал письма? Кто был организатором, он предположил. А кто же конкретно водил пером по бумаге? Петракова этот вопрос не волнует, он им не задается, для меня же, как для драматурга, это вопрос первостепенный. Кого Пушкин посвятил в свою интригу? И мог ли он кого-нибудь посвятить в это из своих друзей? Мне было ясно, что не мог. Нужна была абсолютная конфиденциальность. Ее нельзя получить от кого-то из близких, людей любящих Пушкина, ее можно было только купить. Даже С.Л. Абрамович, обсуждая вопрос о том, кто конкретно писал подметные письма, в конце концов, проговаривается, что можно было нанять переписчика за деньги. Я, по выражению Пушкина, предпринял розыски, не засветился ли где-нибудь такой человек. Надежды на это не было никакой. Ноль. Как можно найти человека, молчание которого куплено за деньги. И где сам Пушкин нашел его? Ясно, что поэт не мог обратиться к своим традиционным переписчикам из литераторской среды, нужен был человек посторонний, не связанный с этим кругом. К моему удивления, искать долго не пришлось. Этот человек был. И упоминание о нем тут же нашлось. Потому что Пушкин его искал и как неопытный конспиратор оставил след. С просьбой о человеке, которому можно доверить переписку конфиденциальной рукописи, Пушкин обратился к Филиппу Филипповичу Вигелю. Вероятно, он предупредил его, что будет французский текст. Почему он обратился к Вигелю? Потому что все переписчики в литературных кругах слишком хорошо знали поэта. К тому же они переписывали русские тексты, а Вигель был в то время директором департамента иностранных исповеданий и у него должны были быть переписчики иностранных текстов. Но прежде чем идти в своем повествовании далее, скажем несколько слов о новом фигуранте, имя которого никогда не упоминалось в связи с дуэлью Пушкина. Предоставим сказать несколько слов о нем современникам. Князь П.А. Вяземский писал, что Вигель «имел замечательный природный и даже довольно образованный ум. Скажу более, - я убежден, что он имел даже и мягкое, доброе сердце; но раздражительный, щекотливый нрав его портил в нем дары природы. Во многих отношениях узкость понятий, мелкое чиновничество, доводившее самолюбие его до малодушия, затмевали светлый ум его. Способный любить и уважать достойных людей, он был злопамятен в безделицах и за безделицы. Он не прощал, если не отплатят ему тотчас визита его, если нарушат в нем права местничества, то есть, посадят его за столом не на место, которое он читал подобающим чину его… В течении жизни он неоднократно ссорился не только с отдельными лицами, но и с целыми семействами, с городами, областями и народами…».*(50).
По поводу встречи с Вигелем у Уварова в 1832 году, Н.А. Муханов отметил в дневнике своем: «Вигель имеет гадкую репутацию, вкусы азиатские, слыл всегда шпионом… О Вигеле граф Александр Толстой большого понятия. Говорит, что мало людей, столь здравомыслящих. Это потому, что Вигель мыслей самых монархических, даже деспотических».*(51).
Его считали умным и приятным малым, желчным и злоязычным, разговор его был прелестен, пересыпан густо анекдотами, стихами, удачными выражениями. Пушкин в своем дневнике 7 января 1834 года отметил, что любит его разговор, «он занимателен и делен, но всегда кончается толками о мужеложстве». «Зависть грызла его, желчь его разливалась и он сам распложал себе врагов в обществе, между которыми должен был жить» наконец, по словам Липранди, «немало раздражала его и мысль, что несчастная привычка его, против которой он не был уже в силах бороться, известна всем».*(52).
Последняя привычка делала его замкнутым, приучила осторожничать и скрытничать, именно поэтому Пушкин со своей просьбой найти верного человечка для переписки обратился к нему. Между ними не было секретов, еще в письме 1822 года Пушкин писал:

«Тебе служить я буду рад
Своей беседою шальною -
Стихами, прозою, душою,
Но, Вигель, – пощади мой зад!»

Это стихи, следственно, шутка – не сердитесь и усмехнитесь…»* (53).
Вигель оставил весьма желчные воспоминания, с уничижительными характеристиками многих современников, которые до сих пор полностью не напечатаны. Пушкин, один из немногих фигурантов этих воспоминаний, не подвергся с его стороны нападкам и обвинениям, к нему Вигель относился с неизменной теплотой. Несмотря на то, что он был ярым монархистом, после смерти Николая I он с таким остервенением принялся ругать его, что А.О. Смирнова-Россет выгнала его из своей гостиной. Судачили, что даже запустила в него лампой.*(54).
Вот что отвечал Филипп Филиппович Вигель в ответ на просьбу Пушкина в письме написанном, по датировке полного собрания сочинений, около 18-20 октября 1836 года (далее подчеркнуто мною – А.А.):
«Вы требуете от меня того, об чем я сам хотел просить вас; у меня есть человечек-машинка, который очень исправно переписывает ему совершенно непонятное. Его рукой писано письмо мое и мною даже не подписано. Вот вам доказательство, что я не ищу его известности; оно писано для одного. Надо было быть уверену в его уме и проницательности, чтобы осмелиться так писать. Он один сквозь некоторую досаду мог увидеть беспредельную к нему любовь и преданность: его талант поставил выше мелочей обыкновенного самолюбия. Он может не уважить мнением моим, но чувства, я знаю, всегда уважал. – Я болен, без того бы сам к вам явился. Я чувствую простуду и в то же время моральную болезнь, какое-то непонятное лихорадочное беспокойство. Нежную, обожаемую мать разругали, ударили при мне по щеке; желание мести и бессилие меня ужасно тревожит. – Я ожидаю от Димитрия Николаевича извещение когда удобнее ему будет дружески, по Арзамасски, побеседовать с вами».
Далее следует французский текст, мы даем его по-русски:
«Я снова раскрываю мое письмо, чтобы сообщить вам, что Блудов ждет вас с нетерпением с десяти до трех в среду. Дайте мне знать, должен ли я притти к вам, я совсем болен, но мертвым или живым вы увидите меня у себя, если вы это прикажите».*(55).
Надо сказать, что это письмо никто прежде не комментировал в первой его части. Так вот в этих строках речь идет о человечке-машинке, к которому Вигель, вероятно, испытывал определенные чувства, скрывать которые от Пушкина он не считал нужным, а даже и афишировал их, потому что Пушкин совершенно спокойно относился к его гомосексуальном наклонностям. Как сказали бы сейчас, был вполне политкорректен. К тому же Вигель и сам хотел обратиться к Пушкину, по поводу работы для своего любимого человечка, о чем говорит во первых строках. Он подчеркивает, что человечек во всех отношениях надежен, и сам Вигель не ищет для него известности, а того его талант поставил выше самолюбия. Ясно, что Пушкин искал человечка надежного, которому можно доверить переписку каких-то рукописей, при соблюдении тайны. Вигель ручается в этом. Во второй части Вигель иносказательно пишет о философическом письме Чаадаева, которое морально его сломило. Из морального кризиса директор департамента иностранных исповеданий, действительный статский советник Ф.Ф. Вигель скоро выбрался и 21-го октября написал на Чаадаева донос петербургскому и новгородскому митрополиту Серафиму. В третьей части своего письма, он сообщает о том, что договорился с министром внутренних дел Блудовым, своим непосредственным начальником, о встрече того с Пушкиным.
Когда-то и Блудов, и Вигель, и младший их товарищ Пушкин были членами литературного общества «Арзамас», соответственно под прозвищами: Кассандра, Ивиков Журавль и Сверчок. Об этом вспоминает Вигель, договариваясь с Блудовым о встрече.
Ясно, что Пушкин обратился просьбой к Вигелю, по крайней мере, за день до этого, в правилах хорошего тона было отвечать на письма в тот же день или на следующий. Переписка Пушкина нам демонстрирует это. Что же произошло до 18-20 октября 1836 года?
Приехав на квартиру к Идалии Полетике по ее просьбе, Натали Пушкина нашла там императора. Император часто пользовал конспиративные квартиры для встреч с дамами. Вероятно, по просьбе своего любовника Ланского, Идалия уступила квартиру императору. Наталья была взволнована состоявшимся разговором, не нам судить, что там произошло. Скорее всего, галантный император отступил перед растерянной женщиной, он вовсе не был монстром, как пытались его характеризовать, но актером был и отступление его было обставлено по всем правилам актерского искусства, как жест великого благородства.
Итак, во времена первого замужества Наталья Николаевна возможно избежала падения с императором, но в расстроенных чувствах, она примчалась к Вяземским, где не нашла ничего лучшего, как объяснить свое состояние тем, что была на тайном свидании с Дантесом, где поручик ломал руки и обещал застрелиться, если она немедленно не отдастся ему. Застрелиться? В чужом доме? По другой версии он якобы стоял на коленях, умолял ее бросить мужа и бежать. Она еще что-то врала, лепетала, произносила имя Дантеса, в ужасе боясь случайно произнести другое имя. Княгиня Вера вспоминала об этом через много лет, когда версия окружения Пушкина уже отлилась в нужную форму: Пушкин, Натали, Дантес. Вся эта история отдает такой фальшивой мелодрамой, что не хочется ее обсуждать, все аргументы против уже привел Н.Я. Петраков в своей книге. Муж увидел ее смятенное состояние, которая она так и не смогла подавить; былого развратника не так легко было обмануть, как княгиню Веру. Он взбесился, узнав от жены правду (каким способом он ее вытянул, мы не знаем), и, поняв, что далее терпеть нет мочи, собрался запустить уже продуманный и подготовленный маховик с анонимными письмами. Но, вероятно, медлил. На что-то надеялся.
Пушкину нужен был предлог, весь год он кидался на кого ни попадя, пока мертвой хваткой не вцепился в наглого и развязного кавалергарда с его омерзительным «папашей». Мы не знаем, что говорил Дантес, добиваясь благосклонности Натали, возможно, он ее и шантажировал. А уж если и шантажировал, так это связью с царем, о которой намекает ему папаша в своем письме, о чем мы знаем по ответному письму самого Дантеса. «Ты был не менее суров к ней, написав, будто до меня, она хотела принести свою честь в жертву другому».*(56). Будучи уже в Петербурге, с мая месяца 1836 г., барон Геккерн уже вполне открыто мог говорить об этом Дантесу, и сам Дантес мог, в конце концов, применить этот аргумент в своем давлении на Натали. 16 октября у Дантеса состоялся серьезный разговор с Натали, вероятно, после которого, по его словам, ему пришлось собрать все свое мужество и вполне сносно сыграть свою роль. Письмо Геккерну он пишет 17-го. «Но потом силы оставили меня и такая охватила слабость, что я едва успел выйти из гостиной, а оказавшись на улице, расплакался, как дурак».*(57). Далее, вырабатывая план действий в письме к «отцу» он открыто пишет: «Если бы ты сумел вдобавок припугнуть ее и внушить, что (далее несколько слов неразборчиво).*(58). Комментаторы выбирают только два варианта: или Дантес повторяет угрозы застрелиться или угрозы все рассказать мужу. Мне же представляется третий вариант: здесь кроется намерение открыть всем, или мужу, что она любовница царя. «И внушить ей, что ее связь с государем может быть предана огласке»: возможно ли такое прочтение зачеркнутого? А почему бы и нет? Поэтому и надо было так размазать еще не просохшие чернила, чтобы его мысль никогда не поддалась прочтению. Вырвалось, но тут же понял, что подобное никак нельзя доверять бумаге. Дантес мог знать о свидании Натали с царем от Идалии Полетики, которая не удержалась и доверила тайну своему бывшему любовнику. Впоследствии, что тайна не соблюдена, стало понятно и самому монарху, гнев вылился на Идалию косвенно: ее муж был переведен в одесский гарнизон и Идалия всю оставшуюся провела в провинции. Было за что ей ненавидеть лютой ненавистью покойного поэта, ненавистью, которую пытались объяснить его нелестными строчками стихов о ней или тем, что в карете он потрогал ее за коленку. Право, женщину ее пошиба это не оскорбит.
Итак, Дантес или его «отец» Геккерн, заметьте устно, стали шантажировать Натали свиданием с царем, но Пушкин уже знал об этом свидании, и жене было просто поделиться своей тревогой с мужем. Вот только тут он и взбесился окончательно, только тут объект его ненависти окончательно определился, и поворота вспять для него не было.


*(49). Барон (впоследствии граф) М.А. Корф, близко знавший государя, писал: «Император Николай чрезвычайно любил публичные маскарады и редко их пропускал – давались ли они в театре или в дворянском собрании. Государь и вообще мужчины, военные и статские, являлись тут в обычной своей одежде; но дамы все без изъятия были переряжены, т. е. в домино и в масках или полумасках, и каждая имела право взять государя под руку и ходить с ним по залам… Один из директоров Дворянского собрания сказывал мне, что на тамошние маскарады раздавалось до 80 даровых билетов актрисам, модисткам и другим подобных разрядов француженкам, именно с целью интриговать и занимать государя». // М.А. Корф Записки. М., 2003. С. 109.

*(50). Дневник А.С. Пушкина. 1833-1835. М., 1997. С. 85.

*(51). Там же. С. 85.

*(52). Там же. С. 386.

*(53). ПСС., XIII. С. 72.

*(54). А.О. Россет была фрейлиной императрицы Александры Федоровны, близким другом В.А. Жуковского, А.С. Пушкина и Н.В. Гоголя, считала Николая I своим благодетелем. См.: А.О. Смирнова-Россет. Дневник. Воспоминания. М., 1989. С. 184-185.

*(55). ПСС., XVI. С. 170-171.

*(56). ПСС. XIII. С. 43.

*(57). «Черная речка». С. 135.

*(58). «Черная речка». С. 157.



© А.Л. Александров, 2006.