КАРТЕЛЬ

Современный человек может сомневаться, как Пушкин, такой благородный, мог так низко поступить, указывать на то, что подметные письма написаны голландским послом. Но указывал он на это только в черновых, разорванных и не посланных письмах. В письме Бенкендорфу от 21 ноября 1836 г. он прямо указывает на иностранца, дипломата, как составителя писем, но это письмо он тоже не послал. А в роковом письме, которое привело к дуэли, об этом нет ни слова. Не смог возвести клевету. В письме есть только слова о трусости и пошлости Дантеса и о том, что он «плут и подлец». В этом он клеветы не усматривал. Хотя Пушкин довольно часто в своей жизни руководствовался совсем не христианскими принципами. Когда он узнал, что Толстой-Американец распространяет о нем грязные сплетни, то писал Вяземскому 1 сентября 1822 года:
«Ему (Толстому – А.А.) показалось забавно сделать из меня неприятеля…Я узнал обо всем, будучи уже сослан, и, почитая мщение одной из первых христианских добродетелей – в бессилии своего бешенства закидал издали Толстого журнальной грязью».*(59).
Пушкин, как и Лермонтов, его младший собрат, решил делать романы в жизни. В этом деле у нас есть только одна сохранившаяся улика – анонимное письмо. Никто почему-то не обращает внимания, что диплом рогоносца вполне «литературен». Разумеется, и письменная культура в то время была довольно высокой, но всё же, всё же, всё же, как писал другой поэт и по другому поводу. В нем такие тонкости частной русской жизни, сочинение его он не под силу иностранцу. Да и написан он (т.е. исполнен) рукой русской, во всяком случае, для водившего пером французский язык не был родным. Вспомним, что для большинства аристократов, людей высшего света именно французский был родным, они зачастую и русского-то толком не знали. Например, Мария Дмитриевна Нессельроде, хотя и была урожденной Гурьевой, но по-русски говорила плохо. Поэтому в тексте ошибок нет, а рука неуверенна. Ясно, что тот, кто писал и тот, кто переписывал, люди разной культуры.
Теперь о печати. Все исследователи, описывая печать, которой было запечатано письмо, прежде всего, отмечают прописную букву «А» в центре, а также кириллическую букву «П», которую некоторые считают стилизованным изображением храма, поскольку на печати есть и изображение масонского циркуля. Буква «А» находится внутри кириллической буквы «П», что может рассматриваться, как монограмма «Александр Пушкин». Лишь итальянская исследовательница С. Витале, описывая печать, в скобках предположила: «возможно, Александр, то ли Пушкин, то ли царь Александр I».*(60). Над ней не висело проклятие традиции. Почему не предположить, если в голову в первую очередь приходит Пушкин? Пушкин вообще любил всяческие монограммы своего имени, вспомним хотя бы Н.К.Ш.П.: так он подписывал в юности свои стихи. Масонская печать в некотором роде тайнопись. Зададимся вопросом, неужели Пушкин так явно поставил бы свои инициалы на печатке? Нет, конечно, если бы он знал, что запечатает ею анонимные письма. А если, спрашиваю себя, печать заказывалась много лет назад? Не могла ли это быть печатка самого Пушкина, заказанная им в Кишиневе у провинциального гравера, чем и объясняется ее невысокое качество? Буква «П» имеет на верхней планке черточки, которые некоторые называют гребенкой, а некоторые оградой. Можно предположить, что это зубцы крепости, ведь Пушкин расценивал свое пребывание в Кишиневе, как ссылку. Думается, что в организации ложи «Овидий», ее творческом оформлении Пушкин был не последней скрипкой. Недаром ведь ложа носит имя изгнанного в эти места римского поэта. Она имеет скорее отношение к поэзии, чем к масонству. Среди лож, бывших в России, нет ни одной с подобным названием. Теперь о полураскрытом циркуле. Почему-то никто не отметил, что это эмблема первого ученика, или брата, самой низшей ступени в 33 градусах.*(61). Лень искать было? А Пушкин и был первым учеником, поскольку был только посвящен в масоны. И наконец последнее: в основании буквы «П» располагается то ли перистый хвост, то ли пальмовая ветвь, то ли просто перо, как считают разные исследователи. Если это перо, то вспомним, что оно является орудием производства поэта Пушкина. Не слишком ли много символов и знаков, указывающих на поэта? Итак, смело можно утверждать, что Пушкин вступил в масонскую ложу «Овидий», заказал печатку, но потом никогда ее не пользовал, ведь ложи были запрещены через несколько месяцев (Пушкин даже считал, что из-за их ложи), и она валялась у него где-нибудь в шкатулке, жаль было выбросить. Пушкин вообще был бережлив: масонские книги для писания своих стихов он же использовал, и они сохранилась. Свидетельствует А.Н. Вульф: «Две тетради в черном сафьяне остановили мое внимание на себе: мрачная их наружность заставила меня ожидать что-нибудь таинственного, заключенного в них, особливо когда на большей из них я заметил полустертый масонский треугольник. Естественно, я думал видеть летописи какой-нибудь ложи; но Пушкин, заметив внимание мое к этой книге, окончил мои предположения, сказав мне, что она была счетною книгой такого общества, а теперь пишет он в ней стихи».*(62). И если он сам рассматривал письма, как жестокую игру для избранных, то должен был оставить и намеренный ключ к разгадке. Вспомнил про печать и передал ее переписчику вместе с текстом. Когда он собирался анонимно издавать «Повести Белкина», то просил Плетнева шепнуть книгопродавцу Смирдину его имя, «с тем, чтоб он перешепнул покупателям». На титуле поставил: «изданы А.П.» Вот и здесь, на печатке, «А.П.» присутствует, и здесь он шепнул, а никто не услышал. Он посмеялся, и снова никто не услышал.*(63).
Пушкин, как стратег, прекрасно понимал, что интригу бывает лучше вывести наружу, чтобы она стала явной для небольшого числа избранных, мнение которых его волнует, чтобы перекрыть угрозы со стороны Геккернов. Поэтому всю силу своей ненависти он направил на них, т.е. на тех, кто ее действительно заслуживал. Но ему мало их, ему важно знать, что его атака будет понятна и избранным, а, по возможности, и самому царю. Их надо посвятить. Что-то масонское есть в этом посвящении, может потому и выбрана масонская форма.
Посвященные – это самые близкие друзья. Скажите, кто может знать, кто у Пушкина самые близкие друзья на данный отрезок времени. Или один из самых ближайших друзей, входящий в этот круг, или сам Пушкин. Даже агентам III-го отделения такая информация недоступна. Информаторы (люди другого круга), когда писали свои доносы на Пушкина, даже фамилию Жуковского перевирали, называли Жулковским. И еще. Почему выбраны именно эти люди? У них самые крепкие нервы. Это молодые, проверенные братья Россет, граф Соллогуб, не дрогнувший перед картелем самого Пушкина, верная Елизавета Михайловна Хитрово, близкие друзья Карамзины, с их салонным злоязычием, и Вяземские, жесткие, даже циничные, как князь Петр Андреевич, сам Пушкин, ясное дело, для алиби, Михаил Виельгорский, крестный отец последней дочери Натальи, человек очень близкий ко двору, гофмейстер.*(64). Нет среди выбранных ни старшего друга поэта Жуковского, крестного отца сына Григория, ни фрейлины Екатерины Ивановны Загряжской, тети Натали, крестной матери всех детей Пушкина, зачем беспокоить нежного поэта, зачем волновать сердобольную старушку, тоже очень близких людей? Оба живут в Шепелевском доме при Зимнем дворце, на казенных квартирах. Рядом. Но Жуковский в Царском Селе и Пушкин знает об этом. Кроме того, Пушкин хорошо знает, как поведут себя тетушка и Жуковский, и не хочет их вмешательства. По некоторым сведениям, письмо получил и Нессельроде, Пушкин, по мысли Петракова, надеялся, что тот передаст его лично царю, но старый царедворец испугался. Однако именно он показывал письмо барону Луи Геккерну, а Геккерн описал бумагу, на котором оно написано, и печать (не совсем точно) в письме к Дантесу. Как видите, печать в то время была главной приметой. Геккерн тоже искал составителя писем. Анна Ахматова почему-то считала по-другому: что Пушкин определил составителя писем по бумаге и печати. Она правильно догадывается, что это могут быть основные улики, но вывод делает странный. «Бумага и печать могли выплыть в откровениях Натальи Николаевны, если, например, какая-нибудь записка Дантеса была запечатана ею (он что, умалишенный, запечатывать подметное письмо собственной печаткой, которой пользовался для переписки? – А.А.). Недаром Геккерн описывает Дантесу печать, которой были запечатаны пасквили, в своей «воровской записке». Какое дело невинному человеку до того, какого формата бумага на шутовском дипломе и что изображено на печати?»*(65). Вообще странный вывод. Именно невинному человеку, да к тому же серьезному дипломату, придет в голову произвести собственное расследование. И начать его, естественно, с бумаги и печати. Теперь стараются не замечать эту проблему, у нас даже не опубликованы все печати, которыми пользовался Пушкин, а ведь печати всегда были на самом листе письма. Где этот свод печатей современников Пушкина? Его нет. А тогда о каком изучении столь важной улики может идти речь?
Вернемся, однако, к письму. До царя, думается, анонимное письмо все же дошло еще в ноябре, Михаил Виельгорский передал его в руки Бенкендорфа, именно этот экземпляр с печатью и двойным конвертом сохранился. Вероятно, это произошло перед самой встречей царя с Пушкиным, 23 ноября, о которой мы скажем позже.
Однако вмешательства Жуковского избежать не удалось. Наталья Николаевна, узнав, что муж вызвал Дантеса, может быть, догадавшись по визиту барона Геккерна к Пушкину, а может быть, старик Геккерн и лично посвятил ее, столкнувшись в доме, посылает срочно за своим братом Иваном в Царское Село. Оценив ситуацию, поручик Гончаров возвращается в Царское и оповещает Жуковского. Все идет не по плану Пушкина.
На следующий день Пушкин пишет письмо министру финансов Канкрину, в котором просит забрать за долги, в общем-то, не принадлежащее ему имение, но главное в письме не это, а просьба не сообщать об этом императору.
«Убедительнейше прошу ваше сиятельство не доводить оного до сведения государя императора, который, вероятно, по своему великодушию, не захочет таковой уплаты (хотя оная мне вовсе не тягостна), а может быть и прикажет простить мне долг, что поставило бы меня в весьма тяжелое и затруднительное положение: ибо я в таком случае был бы принужден отказаться от царской милости…».*(66).
Если ты начинаешь борьбу против кого-либо, ты, как порядочный человек, сначала должен очиститься от долгов своему врагу.
Жуковский, ведя переговоры о будущей дуэли, сообщает Пушкину, что он все неправильно понял и Дантес просит руки Екатерины Гончаровой, сестры Натальи Николаевны. Пушкин приходит в ярость от низости посланника и его сына.
Император Николай Павлович, вероятно, еще не ведающий о дуэльной истории (она держится в секрете), продолжает свои атаки на Натали. 15 ноября должен был состояться первый бал в Аничковом дворце, который ознаменовал собою открытие сезона.
Наталья Николаевна получает приглашение в Аничков дворец одна, без мужа, что, само собой, привело, Пушкина в бешенство. Натали была в растерянности, что ей делать. Ей не хотелось огорчать мужа и ехать, но не ехать она тоже не могла. Она обратилась к Жуковскому – тот немедленно ответил:
«Разве Пушкин не читал письма моего? Я, кажется, ясно написал ему о нынешнем бале, почему он не зван и почему вам непременно надобно поехать. Императрица сама сказала мне, что не звала мужа вашего оттого, что он сам ей объявил, что носит траур и отпускает всюду жену одну; она прибавила, что начнет приглашать его, коль скоро он снимет траур. Вам надобно быть непременно. Почему вам Пушкин не сказал об этом, не знаю; может быть, он не удостоил прочитать письмо мое?»*(67).
Пушкин, разумеется, не мог не прочитать, записку, посланную ему Жуковским, поскольку Жуковский в это время вел переговоры по дуэли. Безусловно, прочитал и решил скрыть мнение Жуковского о непременном присутствии Натали на бале, так ему не хотелось, чтобы жена ехала во дворец. Он расценивал приглашение его жены без него, как тяжкое намеренное оскорбление. Императрица, разумеется, знала, что Пушкин посещает балы, видела его 5 сентября на храмовом празднике Кавалергардского полка, шефом которого была. Видел его там и царь. Да и в камер-фурьерском журнале отмечено его присутствие. Но ему снова указали на место, взяв формальный предлог.
16-го ноября, после бала в Аничковом дворце, где Натали была одна, Пушкин говорит Соллогубу в гостях у Карамзиных: «Ступайте завтра к д´Аршиаку. Условьтесь с ним насчет материальной стороны дуэли. Чем кровавее, тем лучше». Он просит вести переговоры о дуэли, хотя срок отсрочки, которую он дал Геккернам еще не кончился. После обмена разными условиями, Пушкин формально забирает свой вызов, а Дантес с Геккерном объявляют о помолвке на бале у Салтыковых.
С 17-го по 21 ноября Пушкин пишет письмо барону Геккерну, которое потом разорвет, но все основные мысли оставит для письма январского, послужившего причиной вызова Дантесом Пушкина:

«Барон!
Позвольте мне подвести итог тому, что произошло недавно. Поведение вашего сына было мне известно уже давно и не могло быть для меня безразличным. Я довольствовался ролью наблюдателя, готовый вмешаться, когда сочту это своевременным. Случай, который во всякое другое время был бы мне крайне неприятен, весьма кстати вывел меня из затруднения: я получил анонимные письма. Я увидел, что время пришло, и воспользовался этим. Остальное вы знаете: я заставил вашего сына играть роль столь жалкую, что моя жена, удивленная такой трусостью и пошлостью, не могла удержаться от смеха, и то чувство, которое, быть может, и вызывала в ней эта великая и возвышенная страсть, угасло в презрении самом спокойном и отвращении вполне заслуженном».*(68).
Петраков правильно замечает, что случай как нельзя был кстати и был на руку по большому счету только одному человеку, Пушкину. Хочу добавить к этому еще некоторые соображения. Кто посмел бы написать письма, в которых были намеки на личную жизнь монарха? Подданные, эти титулованные холопы? Да никогда в жизни. Они молчали и потом. Это были не времена Александра I, когда гусары могли показывать голые жопы царскому дворцу. Это не времена, когда Пушкин мог писать эпиграммы на царя и поплатиться за это только развлекательными путешествиями по югу России за государственный счет. Самое легкое, что могло ждать шутника при Николае, это разжалование в солдаты и ссылка на Кавказ. Лермонтов за стихотворение «На смерть поэта» получил эту ссылку и фактическое разжалование, потому что был переведен из гвардии в действующую армию под пули чеченцев тем же чином. (69). А ведь царя он не трогал, только знать. Кауфман, сын генерала, офицер, за расстегнутый воротник, на пять лет был разжалован в солдаты.*(70). Может быть, иностранцы могли себе позволить такую вольность? Могли, но, только уехав из России, что они и делали, подобно маркизу де Кюстину, Александру Дюма и многим другим. А кто же мог в России решиться на такую выходку? Как мы знаем, равным царю считал себя только один человек – Пушкин. «Только царь да я в сапогах!» – приговаривал он. Только он мог осмелиться. При этом интрига была так лихо закручена, что понять ее механизм было практически невозможно, о чем и говорит дальнейшее бытование разнообразным версий.
21 ноября Пушкин не послал письма ни Геккерну, ни Бенкендорфу, он только прочитал графу Соллогубу письмо к Геккерну, отчего молодой граф пришел в ужас. Как-то привыкли считать, что Жуковский организовал встречу Пушкина с царем, что не подтверждено ничем. Нам кажется, что к этому времени и экземпляр подметного письма, и слухи о дуэли, и объявление помолвки Дантеса и Екатерины, сестры Натали, были известны монарху. Он решил встретиться с Пушкиным и успокоить его сам, но чтобы разговор не вышел за рамки приличий, он провел эту встречу в присутствии графа Бенкендорфа.
Царь говорит о дуэли, слухи о которой дошли до него. Пушкин успокаивает, что дуэли не будет. Царь берет с него слово, что он сообщит ему лично, если дуэль все-таки станет неминуемой. Царь объясняет Пушкину, что любит его жену как добрую и искреннюю женщину, что даже предупреждал ее, что красота дает повод к комеражам (сплетням) в обществе, и что ей надо опасаться этих слухов, сколько для нее самой, сколько и для счастия своего мужа. «О да, я знаю, ваше величество, она передала мне ваш разговор. Я благодарю вас за отеческое внимание». «Разве ты мог ожидать от меня чего-нибудь другого?» «Не только мог, но и, признаюсь откровенно, я и вас самих подозревал в ухаживании за моей женою…»
Так с государем никто не смел разговаривать. И говорят они об одном, а подразумевают совсем другое. М.А. Корф рассказывал, что подобный разговор ему передавал сам государь через много лет и как происходивший где-то на балу за три дня до дуэли. Надо полагать, что и сам Николай чувствовал потребность как-то оправдаться, чтобы его слова были переданы потомству, ведь барон Корф был его летописцем. А граф Бенкендорф, и Пушкин, участники беседы, были давно в могиле.
Дантес женился на сестре Натальи, Екатерине, которая была старше его на четыре года, увернулся. Слухи поползли снова. Теперь уже о том, что Дантес принес себя в жертву. Но, думается, и с царем связывали Наталью.
Сразу после Нового года граф А.Х. Бенкендорф посылает Наталье Николаевне записку, которой извещает, что государь, желая сделать приятное ей и ее мужу, посылает тысячу рублей для свадебного подарка Е.Н. Гончаровой. Екатерина была фрейлиной. Обыкновенно неимущим фрейлинам двора давалась так называемое фрейлинское приданое, сумма которого была от 10 000 рублей и значительно выше. Катрин Гончарова, вероятно, неимущей не считалась. Царь сделал подарок из своих денег, и Пушкин мог принять и это за оскорбление, поскольку деньги были посланы его жене через Бенкендорфа.*(71). Логичней это было сделать через министра императорского двора и уделов и управляющего Кабинетом Е.И.В., коим был в то время князь П.М. Волконский. Царь решил вопрос интимно, передал неофициально через графа Бенкендорфа, который имел сношения с женой поэта и ранее. Именно эта интимность и должна была взбесить Пушкина, но говорить об этом он, естественно, не мог, чтобы не заслужить обвинений в черной неблагодарности.
Свет смеется, Дантес издевается, отпускает пошлые каламбуры его жене. Геккерны, как старший, так и младший, в его глазах персонифицируются со злом. Друзья отворачиваются от Пушкина. «Дядюшка Вяземский утверждает, что он закрывает свое лицо и отвращает его от дома Пушкиных», - пишет Софи Карамзина за три дня до дуэли. Несмотря на траур по матери, который по-прежнему носит поэт, он посещает с женой все балы. 6 декабря, на Николу Зимнего, в день тезоименитства императора, «жена умного поэта и убранством затмевала всех других». (А.И. Тургенев). Он привязан, он прикован, он огончарован теперь уже навсегда. Натали танцует, она легка и воздушна. Он погряз в гостиных, душа его мельчает в салонах, кажется, что выхода из душного Петербурга нет, но выход есть всегда. Пушкин понимает, что ничего не остается, как идти до конца, его уже не остановить. Почитая мщение одной из первых христианских добродетелей, в бессилии своего бешенства, он пишет свое роковое письмо голландскому послу.
«При госпоже Валуевой, в салоне его матери (кн. В.Ф. Вяземской) он сказал моей жене следующее:
- Берегитесь, вы знаете, что я зол, и что я кончаю всегда, что приношу несчастье, когда хочу».
Так рассказывал барон Ж. Геккерн-Дантес на следствии полковнику А.И. Бреверну.*(72). Отчего ему не поверить?

*(59). «Черная речка». С. 159.

*(60). «Пуговица Пушкина». С. 159.

*(61). См. таблицу эмблем градусов древнего и принятого шотландского Устава в кн.: А.И. Серков. Русское масонство. 1731-2000 гг. Энциклопедический словарь. М., 2001.

*(62). ПВС-1998. 1. 422. Во второй черной книге были черновики «Арапа Петра Великого»; все три «масонские» тетради, подаренные Пушкину Н.С. Алексеевым, отставным майором, чиновником особых поручений при генерале И.Н. Инзове, член масонской ложи «Овидий», хранятся теперь в ИРЛИ.

*(63). Справедливости ради, стоит заметить, что буква «А» очень похожа и на вензель Александра I. С начала десятых годов до 1822 года в России существовало несколько лож, в названии которых присутствовало имя русского царя: «Александра Тройственного Спасения», «Александра Благотворительности к Коронованному Пеликану», «Александра к Военной Верности», но ничего похожего в их знаках на эту печатку нет.

*(64). Сын Виельгорского, Иосиф, ровесник наследника престола Александра Николаевича, с десяти лет воспитывался и жил вместе с наследником в Зимнем дворце, а в 1836 г. стал первым в свите наследника в чине подпоручика Павловского полка. Все лето Пушкины жили с Виельгорским на соседних дачах на Каменном острове. Император был близким другом семьи Виельгорских: на свадьбе дочери Виельгорского, Софьи, вышедшей в 1840 г. замуж за графа В.А. Соллогуба, он стал посажёным отцом. // См. подробней: Е.Э. Лямина, н.В. Самовер. Бедный Жозеф. Жизнь и смерть Иосифа Виельгорского. М., 1999. С. 69.

*(65). А. Ахматова. Соч. в 2 т. 2. С. 95-96.

*(66). ПСС., XVI. С. 182.

*(67). Цит. по: С.Л. Абрамович. Предыстория… С. 110.

*(68). ПСС. XVI. С. 221-222. Перевод с французского языка: С. 407.

*(69). При обыкновенном переводе из гвардии в армию офицер имел преимущество в один чин. Лермонтов был корнет и переведен прапорщиком, т.е. с сохранением чина.

*(70). А. Дюма. Путевые впечатления. В России. Соч. в трех томах. Т. 2. С. 151.

*(71). Бенкендорф, кроме того, что был шефом жандармов и главой III-го отделения, был также и близким доверенным лицом Николая Павловича. Бытовала даже такая шутка, что царю можно жаловаться на любого, даже на самого царя, но упаси Бог пожаловаться на Бенкендорфа.

*(72). В.В. Вересаев. Пушкин в жизни. В двух томах. М., 1836. Т. 2. С. 358.



© А.Л. Александров, 2006.